Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
И в то сиденье мы В двенадцать дней семь приступов отбили, А кабы ты посады отстоял, К нам подошла б от Сокола подмога И с тылу бы схватила короля!..
Это был Джиованни Страпула, когда-то солист в итальянской капелле Граменья, тот самый знаменитый Джиованни, чьими неаполитанскими канцонеттами восхищался весь Санкт-Петербур..
От жалоб на судей, На сильных и на богачей Лев, вышел из терпенья, Пустился сам свои осматривать владенья. Он идет, а Мужик, расклавши огонек, Наудя рыб, изжарить их собрался. Бедняжки дрыгали от жару кто как мог; Всяк, видя близкий свой конец, метался. На Мужика разинув зев, "Кто ты? Что делаешь?" - спросил сердито Лев. "Всесильный царь! - сказал Мужик, оторопев. - Я старостою здесь над водяным народом; А это старшины, все жители воды; Мы собрались сюды Поздравить здесь тебя с твоим приходом". - "Ну, как они живут? Богат ли здешний край?" - "Великий государь! Здесь не житье им - рай! Богам о том мы только и молились, Чтоб дни твои бесценные продлились". (А рыбы между тем на сковородке бились.) - "Да отчего же, - Лев спросил, - скажи ты мне, Они хвостами так и головами машут?" - "О мудрый царь! - Мужик ответствовал. - Оне От радости, тебя увидя, пляшут". Тут, старосту лизнув Лев милостиво в грудь, Еще изволя раз на пляску их взглянуть, Отправился в дальнейший путь.
КУКУШКА И ПЕТУХ "Как, милый Петушок, поешь ты громко, важно!" - "А ты, Кукушечка, мой свет, Как тянешь плавно и протяжно: Во всем лесу у нас такой певицы нет!" - "Тебя, мой куманек, век слушать я готова". - "А ты, красавица, божусь, Лишь только замолчишь, то жду я не дождусь, Чтоб начала ты снова... Отколь такой берется голосок? И чист, и нежен, и высок!.. Да вы уж родом так: собою невелички, А песни - что твой соловей!" - "Спасибо, кум; зато, по совести моей, Поешь ты лучше райской птички. На всех ссылаюсь в этом я". Тут Воробей, случась, примолвил им: "Друзья! Хоть вы охрипните, хваля друг дружку, - Все ваша музыка плоха!.." За что же, не боясь греха, Кукушка хвалит Петуха? За то, что хвалит он Кукушку.
КАМЕНЬ И ЧЕРВЯК
"Как расшумелся здесь! Какой невежа! - Про дождик говорит на ниве Камень, лежа. - А рады все ему, пожалуй, - посмотри! И ждали так, как гостя дорогого, А что же сделал он такого? Всего-то шел часа два-три Пускай же обо мне расспросят! Так я уж веки здесь; тих, скромен завсегда, Лежу смирнехонько, куда меня ни бросят, А не слыхал себе спасибо никогда. Недаром, право, свет поносят: В нем справедливости не вижу я никак". - "Молчи! - сказал ему Червяк. - Сей дождик, как его ни кратко было время, Лишенную засухой сил Обильно ниву напоил, И земледельца он надежду оживил; А ты на ниве сей пустое только бремя". Так хвалится иной, что служит сорок лет, А проку в нем, как в этом Камне, нет.
МУРАВЕЙ
Какой-то Муравей был силы непомерной, Какой не слыхано ни в древни времена; Он даже (говорит его историк верный) Мог поднимать больших ячменных два зерна! Притом и в храбрости за чудо почитался: Где б ни завидел червяка, Тотчас в него впивался И даже хаживал один на паука.
... (Здесь и далее - прим. перев.)} верноподданный, кондуктором на конке работал. Это Тиму не понравилось. Но, повидавшись с Китти, он почувствовал, что одолеет любого великана, и когда объявили, что нужны крепкие мужчины для работы на далеком Западе, он записался из первых. Перед разлукой они разломали надвое шестипенсовик - английский шестипенсовик, но они на это не посмотрели, - и Тим О'Халлоран уехал за богатством, а Китти Мэлоун обещалась его ждать, хотя ее родители и стояли горой за оранжиста.
Что там говорить, работа на строительстве, само собой, оказалась отчаянно тяжелая. Но Тим О'Халлоран был молод, и ему в радость были сила и буйство - он пил с пьяницами и дрался с буянами, благо силы не занимать. Все это была его жизнь - и голые стальные рельсы, уходящие все дальше по пустынной прерии, и частое покашливание дровяных паровозов, и холодный слепой взгляд убитого, устремленный к звездам пустыни. И еще там была холера и малярия - крепкий парень рядом с тобой на насыпи вдруг выпускал лопату и хватался за живот, и лицо его искажалось страхом смерти.
Назавтра он уже не выходил на работу, и его имя вычеркивалось из ведомости. Всего навидался Тим О'Халлоран.
Навидался, и на этом возмужал и закалился духом. Но все равно по временам на него накатывало черное уныние, так уж бывает у ирландцев. И тогда он вдруг начинал чувствовать, что живет один-одинешенек в чужом краю. В такую минуту человеку приходится ох как нелегко, а он был молод. И кажется, отдал бы все золото обеих Америк, только бы раз дохнуть клонмеллским воздухом и бросить взгляд на клонмеллские небеса. Тогда он шел и напивался, или плясал, или затевал драку, или крыл черным словом десятника, чтобы только как-то унять боль в душе. Работалось потом из-за этого не легче, и из жалованья производились вычеты, но было это сильнее Тима, и даже мысли о Китти Мэлоун не могли его обуздать.
И вот раз ночью возвращался он оттуда, где продавали у них самогонку, и может, он принял ее малость сверх меры, хотя пил он не ради пьянства, а чтобы отогнать чудные мысли. Но чем больше пил, тем его мысли становились чуднее. Думал он про счастье О'Халлоранов и вспоминал разные байки, что слышал когда-то на старой родине от деда, - про эльфов, фей и гномов с длинной белоснежной бородой...
